"Но продолжаю о Юлии Михайловне. Бедная дама (я очень сожалею о ней) могла достигнуть всего, что так влекло и манило ее (славы и прочего), вовсе без таких сильных и эксцентрических движений, какими она задалась у нас с самого первого шага. Но, от избытка ли поэзии, от долгих ли грустных неудач первой молодости, она вдруг, с переменой судьбы, почувствовала себя как-то слишком уж особенно призванною, чуть ли не помазанною , "над коей вспыхнул сей язык"*, а в языке-то этом и заключалась беда; все-таки ведь он не шиньон, который может накрыть каждую женскую голову. Но в этой истине всего труднее уверить женщину; напротив, кто захочет поддакивать, тот и успеет, а поддакивали ей взапуски. Бедняжка разом очутилась игралищем самых различных влияний, в то же время вполне воображая себя оригинальною. Многие мастера погрели около нее руки и воспользовались ее простодушием в краткий срок ее губернаторства . И что за каша выходила тут под видом самостоятельности! Ей нравились и крупное землевладение, и аристократический элемент, и усиление губернаторской власти, и демократический элемент, и новые учреждения, и порядок, и вольнодумство, и социальные идейки, и строгий тон аристократического салона, и развязность чуть не трактирная окружавшей ее молодежи . Она мечтала дать счастье и примирить непримиримое, вернее же соединить всех и всё в обожании собственной ее особы. Были у ней и любимцы; Петр Степанович, действуя, между прочим, грубейшею лестью, ей очень нравился. Но он нравился ей и по другой причине, самой диковинной и самой характерно рисующей бедную даму: она всё надеялась, что он укажет ей целый государственный заговор! Как ни трудно это представить, а это было так. Ей почему-то казалось, что в губернии непременно укрывается государственный заговор. Петр Степанович своим молчанием в одних случаях и намеками в других способствовал укоренению ее странной идеи. Она же воображала его в связях со всем, что есть в России революционного, но в то же время ей преданным до обожания . Открытие заговора, благодарность из Петербурга, карьера впереди, в оздействие "лаской" на молодежь для удержания ее на краю - всё это вполне уживалось в фантастической ее голове . Ведь спасла же она, покорила же она Петра Степановича (в этом она была почему-то неотразимо уверена), спасет и других. Никто, никто из них не погибнет, она спасет их всех; она их рассортирует; она так о них доложит; она поступит в видах высшей справедливости, и даже, может быть, история и весь русский либерализм благословят ее имя ; а заговор все-таки будет открыт. Все выгоды разом". http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0080.shtml Читаю я про семью губернатора фон Лембке, а перед глазами встает другая немчура - Гольштейн-Готторпы-Романовы. Между прочим, этот дуралей Млечин пишет в "Московском богомольце" о том, что февральской революции 1917 года Россия обязана тому, что у дилетанта Николая 2-го вдруг разом заболели дети, ветрянкой, по-моему. Его супруга Аликс, занявшись целиком и полностью детьми, на какие-то несколько дней упустила из-под своего внимания и воздействия мужа. Тут все и заверте... Николай поехал на фронт (получив леща от всеведущего Млечина, как, мол, в такое время можно было бросать столицу), получив сведения о волнениях в Питере, кинулся обратно (получив леща от всеведущего Млечина, как, мол, в такое время можно выпускать из рук нити управления армией), не был пропущен в столицу железнодорожниками, и к моменту, когда к нему приперлись большевики генералы насчет отречения, был уже тепленький. А потом его расстреляли вместе с чадами и домочадцами. Зато все эти дилетанты с малолетства шпрехали на латыни, древнегреческом, не говоря уже про обыденный французский. То ли сиволапое мужичье и кухаркины дети, пришедшие им на смену.